istrind (istrind) wrote,
istrind
istrind

Category:

Как Вольтер историю России сочинял


255 лет назад Франсуа-Мари Вольтер в своем недавно купленном поместье Ферне получил долгожданное письмо от русского двора. Императрица Елизавета Петровна разрешала знаменитому писателю выпустить в свет первый том "Истории Российской империи в царствование Петра Великого".

Письмо это запоздало на год. Да и вся история написания, печатания и распространения страстного вольтеровского труда стала примером опозданий, взаимных претензий, неудач и раздражения. Книга, уже отпечатанная и сброшюрованная, ссорила автора и с издателем, и с заказчиком.

В 1756 году дочь Петра через российских посланников в Европе обратилась к Вольтеру с заказом на обобщающий труд об отце. Формально предложение исходило от фаворита Елизаветы камергера двора Ивана Ивановича Шувалова (основателя Московского университета, Академии художеств и галломана), который был большим вольтеровским поклонником.

Вольтер ценил и лелеял факты, воспитав в себе целую критическую методологию: сведения должны исходить от очевидцев, но нельзя брать их горячими, пусть остынет злободневность. Доверять следует лишь тому, кто лишен личных мотивов, приводящих к искажениям. Мелочи военной истории и придворного быта лучше опускать, они заслоняют собою главное.

С русскими сюжетами дело обстояло сложнее. Поначалу свои сведения о петровской России Вольтер черпал из рукописных мемуаров Ивана Исаевича Лефорта (картежника и растратчика, выгнанного Петром со службы), а также из обширной к тому времени россики – например, из книг английского кораблестроителя Джона Перри (не ужившегося на службе при адмиралтействе и с оскорбленным самолюбием покинувшего молодую столицу), ганноверского резидента Фридриха Христиана Вебера (он особенно нажимал на громадные человеческие жертвы при строительстве Петербурга), Бернара ле Бовье де Фонтенеля (постоянного секретаря Академии наук в Париже и племянника великого драматурга Пьер Корнеля) и особенно Жана Руссе де Мисси.

Все эти тексты в России не одобрялись, не переводились, а если упоминались, то в ругательном или пренебрежительном тоне. Приемы русской критики были известные и неумирающие: придраться к какой-нибудь мелочи, скажем, к этнографической неточности – и сладострастно раздраконить все сочинение целиком. Попробовал бы кто-нибудь из русских указать на нелепости в книгах Екатерины Великой: в одной из ее пьес действие происходит в "древней Сибири".

Что же интересовало Вольтера в русской жизни?

1. В начале правления Петра I были ли московиты так грубы, как об этом говорят?
2. Какие важные и полезные перемены царь произвел в религии?
3. В управлении государством?
4. В военном искусстве?
5. В коммерции?
6. Какие общественные работы начаты, какие закончены, какие проектировались, как то: морские коммуникации, каналы, суда, здания, города и т. д.?
7. Какие проекты в науках, какие учреждения? Какие результаты получены?
8. Какие колонии вышли из России? И с каким успехом?
9. Как изменились одежда, нравы, обычаи?
10. Московия теперь более населена, чем прежде?
11. Каково примерно население и сколько священников?
12. Сколько денег?


После воцарения императрицы Елизаветы Петровны Вольтер послал ей экземпляр своей "Генриады" с льстивым стихотворным посвящением – "Семирамиде Севера", а для Петербургской Академии – работу "О философии Ньютона". Через французского посланника в России графа д’Альона он стал хлопотать о том, чтобы русское правительство помогло ему ознакомиться с новыми источниками по истории петровского времени:

"Если бы достойная дочь императора Петра, обладающая всеми добродетелями своего отца, а также своего пола, соблаговолила пойти навстречу моим намерениям и сообщила мне какие-либо интересные и славные обстоятельства жизни покойного императора, то она помогла бы мне воздвигнуть памятник во славу его на языке, на котором говорят почти при всех европейских дворах".

Вольтер предлагал императрице все имеющиеся у него сведения "отлить в "Историю Петра Великого" и даже изъявил желание "на несколько теплых летних месяцев приехать в Петербург".

Он дважды (в 1746 и 1750) обращался и к президенту Академии наук Кириллу Григорьевичу Разумовскому с просьбой разрешить ему приехать в Россию поработать в архивах, но 23-летний Разумовский отвечал: "Путешествие, которое Вы, по Вашим словам, еще желаете предпринять, на мой взгляд, будет слишком долгим и утомительным для человека Вашего возраста и Вашего сложения".

Не решаясь без дополнительных русских материалов браться за написание полноценной истории Петра, Вольтер решил ограничиться изданием "Анекдотов о царе Петре Великом" (1748), в которых, как отмечали историки, сквозит некоторое раздражение (не дали стать официальным историком государя) и одновременно стремление защитить своего героя.


В "Анекдотах" Вольтер останавливался на тех петровских странностях, которым не место было бы в официальном жизнеописании, – на гневливости, жестокости, невоздержанности в питье, неразборчивости в женщинах. Многие писали о конвульсиях, искажавших его лицо, объясняли их ядом, подсыпанным царевной Софьей. Вольтер же считал, что "истинным ядом были вино и водка, которыми он злоупотреблял". Тем не менее, нравы царя постепенно смягчались по мере знакомства с европейской жизнью.

Сборник вольтеровских "Анекдотов" был в России тут же прочитан и, по словам историка Николая Александровича Копанева, "гнев Елизаветы Петровны (…) был столь велик, что в Петербурге долго искали и так и не нашли чиновника, виновного в избрании Вольтера в 1746 году почетным членом Петербургской Академии наук".

Прежде всего, нужны были различные материалы о России, мемуары, карты и, наконец, сведения обо всем, "что могло бы способствовать прославлению вашей страны", сообщал Вольтер в Петербург.

Шувалов эти планы одобрил и пообещал извлечь из архивов документы, необходимые для работы. На радостях фернейский патриарх объявил себя "секретарем" Шувалова и принялся за работу, не дожидаясь обещанных бумаг: не могут же русские подвести его, ведь они – заказчики труда!

Бумаги, однако, прибывали кое-как. Вольтер торопил с присылкой, непрерывно просил разъяснений "относительного того или иного темного для него места в жизни Петра I" или мало ему известных событий в русской истории, указывал на непонятные ему русские слова, на неведомые обычаи и нравы, спрашивал, что и как следует говорить о такой фигуре и таком событии. В ответ Вольтеру высылались копии документов, эстампы, медали и объяснительные записки, составленные русскими "учеными".

Нельзя сказать, что Вольтера вовсе оставляли без внимания, нет, но и к бестолковости российских помощников он никак привыкнуть не мог.

Получив петербургский пакет, Вольтер раздраженно отвечает:

"Вы мне ужасно подрезаете крылья, лишая меня записок, которые Вы так любезно мне обещали о военных подвигах Петра, о его законодательной деятельности, частной и – что было бы особенно ценно – о его общественной жизни. Из данных, находящихся в моем распоряжении, можно составить лишь сухой перечень годов и фактов; но занимательной истории по ним не напишешь".

Следующий пассаж многое проясняет в настроениях историка: "Чувствительно тронут вашим китайским чаем, но, уверяю Вас, сведения о царствовании Петра Великого были бы для меня несравненно ценнее. Я старею, и мне придется заказать надгробный памятник с надписью: "Здесь почиет желавший написать историю Петра Великого" (письмо Ивану Шувалову, 4 марта 1759).

И позднее – в письме к Альгаротти (тому самому Альгаротти, который, описывая Петра, выдумал образ "окна в Европу"): "Они полагают, что дают историку материалы, когда посылают вьюк военных деталей, маршей и контрамаршей...".

Два месяца спустя из Петербурга приходит вторая посылка – опять с чаем, мехами и дальнейшими замечаниями.

Понимая, что переписываться с Россией все равно, что с Луной, скорый на решения Вольтер вступает в переговоры с женевскими типографами братьями Крамерами (старший к тому времени успел скончаться, но типография носит имя обоих) и просит отпечатать тираж первого тома – пока, правда, без продажи, – и 30 экземпляров заказывает переплести для парадных, как он надеется, подношений.

В октябре он собственноручно отправляет крамеровскую книгу Шувалову – еще только для ознакомления и внесения поправок. Что случилось с пакетом в пути, так до сих пор и не известно, но экземпляр не дошел. Полгода Вольтер ждал отклика — безрезультатно. Самому можно было десять раз съездить и вернуться. В апреле 1760-го он посылает книгу заново.

Тираж, между тем, лежит на женевском складе, что совершенно не нравится типографу, еще не взявшему с автора ни единого су.

Когда в Петербурге наконец прочитывают присланное сочинение, оно, как извещают Вольтера, "весьма не аппробуется" (мнение Герхарда Фридриха Миллера), и автору предлагают выкупить издание у Крамера целиком, чтобы подготовить второе, исправленное.

Свое ответное возмущение Вольтер скрыл. Помимо нежелания иметь дело с русской цензурой, у него были и опасения другого рода: он боялся издательского пиратства. Книгу у Крамера могли выкрасть, чтобы анонимно выпустить где-нибудь в Гамбурге или Франкфурте – имя Вольтера всегда приносило доход. Не желая ставить под удар своего типографа, сторожащего неоплаченный тираж уже целый год, он дает согласие на продажу тома без благословения Елизаветы Петровны.

Кстати, опасения о франкфуртских пиратах тем временем подтвердились, и крамеровский тираж вовремя подавил подпольного конкурента.

А тут подоспело и разрешение из Петербурга – 23 сентября 1760 года.

Немедленно историк садится за исправления к первому тому, которые, чтобы не набирать его заново, приведены будут в примечаниях.

И тут надо сказать, чем же все-таки Вольтер воспользовался, помимо чая. Это подробные (по тогдашним временам) географические описания России и Петербурга, отчеты о всевозможных посольствах и путешествиях, а также почти исчерпывающий список европейских книг о Петре. В ответ Вольтер не мог не съязвить: "Каталог всех книг, написанных о Петре, послужит мне мало, поскольку никем из авторов, указанных в нем, Вы не руководили" (письмо Шувалову).

Отмечая разницу в подходах к теме, Вольтер писал большую историческую картину "широкими мазками, а ее критики рассматривали ее детали через лупу". Он не принимал многих замечаний русских рецензентов, а это были Михаил Васильевич Ломоносов, Герхард Фридрих (на русский манер: Федор Иванович) Миллер и Иоганн Каспар (Иван Иванович) Тауберт, лучше знавших и географию, и российские нравы, и русскую историю: "Очень упорствовал Вольтер в тех случаях, когда замечания его русских "цензоров" расходились со свидетельствами европейских источников. Особенно болезненно маститый автор воспринимал замечания на те главы своего труда, которые уже были опубликованы, так как не хотел признавать своих недостатков публично. Поэтому он не исправил многие явные ошибки в первом томе, но к замечаниям на второй том, пришедшим к нему до его опубликования, он отнесся более лояльно".

В переписке с Шуваловым Вольтер разражается ругательствами в адрес "плохо обученных критиков" с "ослиной кожей": "Я желаю этому человеку побольше разума и поменьше согласных" (это в адрес Ломоносова, указавшего на неправильное написание некоторых русских имен).

Знает Ломоносов или не знает, что пишет о нем Вольтер, но в своих репликах он так же резок: "Происхождение государево от патриарха и от монахини весьма изображено неприлично. И прямая Волтерская букашка. Ему надобно сообщить государево родословие. Ломоносов".

Вольтер не сдается: ознакомившись с переводом ломоносовского "Краткого Российского летописца", он замечает: "Мы так писали историю тысячу лет назад".

Или вот характерный обмен колкостями. Среди прогрессивных мер царя Вольтер отмечает такую: он заменил в обращении слово "холоп" на "раб". Из Петербурга с усмешкой отвечают: эти слова одинаковы по смыслу. Вольтер взрывается: "Тем хуже для критика, если он не чувствует, насколько слово "раб" отличается от слова "подданный".


Великого француза – а потом и его память – довольно долго в России обхаживали. Целых пятнадцать лет (1763-1778) Екатерина поддерживала с ним оживленную переписку, русские журналы наперерыв печатали его сочинения, театры – ставили пьесы, книги Вольтера привозились из Европы и сразу же переводились на русский.

Все это решительно переменилось с французской революцией. Сама же Екатерина и наложила запрет на труды своего корреспондента, которые были объявлены "вредными и наполненными развращением". На Вольтера вводится специальная цензура в лице московского митрополита Платона, вольтеровские сочинения опечатывают и изымают из обращения, а журналиста, переводчика и издателя бригадира Ивана Герасимовича Рахманинова подвергают преследованиям.

Документы: http://nlr.ru/voltaire/dep/artupload/voltaire/article/RA396/NA4109.pdf

Карта Российской империи из книги Вольтера





Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments